Записи, из которых
сделан проект

Это вторая половина «Лесоповала»: не предметы, а материал, из которого они выросли. Здесь полевая запись целиком, разбор двух фольклорных мотивов — хлеба и защиты — и разговор о неверии, с которым проект регулярно встречается.

Сёстры Фёдоровны

В дом к сёстрам мы с Марией Ерохиной попали анекдотическим образом. Идя по главной улице села с записи, мы отчётливо услышали двухголосное пение из двухквартирного дома. Сочтя внезапный визит неуместным, мы решились на хитрость: зашли в школу, расспросили директора Татьяну Ивановну о том, кто живёт в этом доме, убедили её позвонить хозяевам и договориться о визите. Нам не отказали. Так мы попали в гости к пятерым бабушкам, сёстрам Фёдоровнам: Александре, Валентине, Марии, Анне и Лидии, которые собрались вместе по поводу юбилея Лидии.

Сёстры оказались совершенно разными по характеру и темпераменту. Очень отличалась от них младшая, Лидия Фёдоровна: городская жительница, гостья в деревне, с образованием, она была их гордостью, свидетельством той жизни, что не случилась у них.

Восемь историй о лесозаготовках, представленных в экспозиции «Лесоповал» в Музее Москвы, принадлежат этим женщинам. Четверо из них валили лес, младшая дома с матерью ждала их возвращения с хлебом.

Мы встречались дважды по нескольку часов. Ниже — крошечная часть записи.

Валентина: Нас как-то, зима начинатца, от колхозу в лес отправляли. Мы ужо зиму живём не дома. Как весна пришла, надо ведь пахать, сеять, боронить, всё. Это всё делали, потом ведь уже урожай надо убирать — урожай убирам, потом надо бы с поля убрать. А потом молотить, а потом уже как снег выпал — опять в лес.

Мне пятнадцать в марте исполнилось, дак я уже всю зиму в лесу робила. Лошадь, сани, подсанки. А такой лес, мороз-от был! А по двенадцать человек в квартире, вот нас двенадцать. А печки-то, теперь хоть вот есть голландка, а чё раньше-то русская печка битая, наверху грядочки. Раскинул — рази ты высушился? Только людно нас. Лошадь запрягаешь — зелено, морозы раньше были, у тебя уже всё холстеет, вмиг застыло.

— А в лесу в юбках работали?

Валентина: Раньше даже, этак-то вот штаны, дыру-ту вырежут, чтобы оправляться-то. Ведь в лесу не один ты, там сколько колхозов, сколько народу.

Мария: В бане вместе мылись… Знаете, вот эту золу-то нагребёшь, водой кипятком зальёшь, вот ей постираешься, помоешь голову и всё. Вшей-то, девочки, было! Ой, ладно, утюжок был, дак утюгом-то будешь гладить, поглядишь это дак кажной… чудышко!

Я всю зиму острижена была. И двенадцать человек было — никто не сказал, молодёжь какая была, что в платке. Мама мне говорит: «Приидешь из лесу-ту, а там ведь сено привезут лошадям, круглыши, поди за сено туда, говорит, голову-то… пописай и замочи всю её, когда это соскребёшь коросты-ти все». А попробуй на улице! Я пока там сидела, у меня волосы все застынут, ежом стоят.

Дак что, да разве то жизнь была, домой по месяцу не отпускали в баню! Вот как нас держали, всю войну. А после войны ещё два года, ещё тяжелее было.

— А вы с какого года?

Валентина: Я с 1929-го. Мария: Я с 1932-го — и то попала.

— А не страшно было в лесу работать?

Валентина: Дак чё страшного! Там не страшно, там костры горят, сучья. Мария: Весело было, весело, что хоть холодные были — всё равно весело было! Лидия: Они в субботу приезжают домой, а я уже жду, из окошка в окошко, едут — буханку хлеба везут. Ой, это такое счастье было. Хлеба буханку. Когда, может, и больше, когда-то и меньше привезут, как они сэкономят, им тоже плохо давали поесть. Мария: Ой, не дай Бог, не дай Бог, как мы пережили.

Валентина Фёдоровна, 1929 г. р., Мария Фёдоровна, 1932 г. р., Лидия Фёдоровна. Село Синегорье, Нагорский район, Кировская область, 2010. Собиратели Я. Ю. Соловьёва, М. Ерохина. Текст отредактирован и сокращён для чтения; диалектное написание сохранено.

Лесной хлеб

Тема хлеба — лейтмотив рассказов о лесозаготовках. «Давали хлеб, хлебушек давали, хлебушка дадут…» — эти слова в рассказах как молитва.

Лесной паёк, 600 граммов хлеба, а при выработке нормы 800, представлялся спасением, потому что в послевоенных колхозах голодали. Без преувеличения: многим семьям удалось выжить за счёт «лесного хлеба», который приносили возвращавшиеся или временно сбегавшие с делянки старшие дети.

М. Ф.: Стали муку давать, дак была эта, квашня, в квашню накладу, поглядишь — червей-то бело! Л. Ф.: А чё, мясо ведь. М. Ф.: Так и в муку насыплют, это поляпают, посодят в печку — всё съедим. Мама говорит: «Чё, черви ведь уже испеклися!»

Село Синегорье, Нагорский район, Кировская область, 2010. Собиратель Я. Ю. Соловьёва.

Но есть и другой смысл. «Лесной хлеб» — это хлеб лешего: обман, иномирная еда, а то и не еда вовсе. Его нельзя есть человеку, иначе он навсегда останется в лесу и станет частью «того» мира.

Парень проголодался и просит старика дать поесть. А старик тем временем вывел его на дорогу, хотя парень её не видит, показывает на конский помёт и говорит: «Бери, ешь румяные булочки».

Русские сказки Забайкалья.

Для коллекции я придумала штамп для ручной набойки. Прообразом стал набивной узор с хлебной скатерти.

Оттиск

Штамп для ручной набойки. Прообраз — набивной узор с хлебной скатерти; отпечаток идёт по груди рубахи, на месте, где у традиционной рубахи бывает вышивка.

Неверие

После перформанса мы разговорились с Ириной, зрительницей, про историю её родителей, удивительно похожую на те, что вошли в «Лесоповал». И всплыла реакция, с которой я тоже регулярно сталкиваюсь, — неверие. «Рассказываю своим детям о жизни моих мамы и папы — не верят».

Я сама не раз получала комментарии, что нагнетаю ужас, выдумываю, утрирую, — но это в сети. А что происходит с психикой, когда она отрицает свидетельство живого человека, вот этого, близкого, который прямо сейчас делится своей историей?

Когда я сижу и смотрю в глаза женщине, пережившей войну, голод, колхозы, я хочу услышать её историю такой, какой она её расскажет, а не ставить галочки «верю / не верю / придумала».

Дальше

Лесоповал — предметы, ткань, показы.
Архив полевых записей — более двадцати экспедиций с 2002 года.